Неточные совпадения
С хозяйкой только и разговору, что о хозяйстве;
с бабушкой говорить нельзя: та кашляет да и на ухо крепка; Акулина дура набитая, а дворник пьяница;
остаются ребятишки только:
с теми что говорить?
Уже мало
оставалось для князя таких людей, как
бабушка, которые были бы
с ним одного круга, одинакового воспитания, взгляда на вещи и одних лет; поэтому он особенно дорожил своей старинной дружеской связью
с нею и оказывал ей всегда большое уважение.
Он уверил ее, что детей нужно везти в Москву, а ей одной,
с глупой гувернанткой,
оставаться в деревне, — она поверила; скажи он ей, что детей нужно сечь, так же как сечет своих княгиня Варвара Ильинична, она и тут, кажется бы, согласилась, — сказала
бабушка, поворачиваясь в своем кресле
с видом совершенного презрения.
— Вы уже знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в Москву и беру вас
с собою, — сказал он. — Вы будете жить у
бабушки, a maman
с девочками
остается здесь. И вы это знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и что вами довольны.
Борис. Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру; мы
с сестрой сиротами и
остались. Потом мы слышим, что и
бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам выплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только
с условием.
Бабушка поглядела в окно и покачала головой. На дворе куры, петухи, утки
с криком бросились в стороны, собаки
с лаем поскакали за бегущими, из людских выглянули головы лакеев, женщин и кучеров, в саду цветы и кусты зашевелились, точно живые, и не на одной гряде или клумбе
остался след вдавленного каблука или маленькой женской ноги, два-три горшка
с цветами опрокинулись, вершины тоненьких дерев, за которые хваталась рука, закачались, и птицы все до одной от испуга улетели в рощу.
— И я добра вам хочу. Вот находят на вас такие минуты, что вы скучаете, ропщете; иногда я подкарауливал и слезы. «Век свой одна, не
с кем слова перемолвить, — жалуетесь вы, — внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век — хоть бы Бог прибрал меня! Выйдут девочки замуж,
останусь как перст» и так далее. А тут бы подле вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по полям, под руку водил бы в сад, в пикет
с вами играл бы… Право,
бабушка, что бы вам…
Но ни Тушин, ни Вера, ни сама Татьяна Марковна, после ее разговора
с первым, не обменялись ни одним словом об этом. Туманное пятно
оставалось пятном, не только для общества, но для самих действующих лиц, то есть для Тушина и
бабушки.
Она звала его домой, говорила, что она воротилась, что «без него скучно», Малиновка опустела, все повесили нос, что Марфенька собирается ехать гостить за Волгу, к матери своего жениха, тотчас после дня своего рождения, который будет на следующей неделе, что
бабушка останется одна и пропадет
с тоски, если он не принесет этой жертвы… и
бабушке, и ей…
«А когда после? — спрашивала она себя, медленно возвращаясь наверх. — Найду ли я силы написать ему сегодня до вечера? И что напишу? Все то же: „Не могу, ничего не хочу, не
осталось в сердце ничего…“ А завтра он будет ждать там, в беседке. Обманутое ожидание раздражит его, он повторит вызов выстрелами, наконец, столкнется
с людьми,
с бабушкой!.. Пойти самой, сказать ему, что он поступает „нечестно и нелогично“… Про великодушие нечего ему говорить: волки не знают его!..»
Бабушка, воротясь, занялась было счетами, но вскоре отпустила всех торговок, швей и спросила о Райском. Ей сказали, что он ушел на целый день к Козлову, куда он в самом деле отправился, чтоб не
оставаться наедине
с Татьяной Марковной до вечера.
Чего это ей стоило? Ничего! Она знала, что тайна ее
останется тайной, а между тем молчала и как будто умышленно разжигала страсть. Отчего не сказала? Отчего не дала ему уехать, а просила
остаться, когда даже он велел… Егорке принести
с чердака чемодан? Кокетничала — стало быть, обманывала его! И
бабушке не велела сказывать, честное слово взяла
с него — стало быть, обманывает и ее, и всех!
— Найдутся наследники, — молвил волостной голова, — не сума
с котомой, не перья после
бабушки Лукерьи, не от матушки отопочки, не от батюшки ошметочки, целая вотчина
осталась. Молитесь Богу, достались бы такому же доброму.
— Надо нам проститься
с тобой, Ванечка, — заговорила она решительно. — Вот как только чуть-чуть поправлюсь, сейчас же мы
с бабушкой и уедем отсюда. Нельзя нам здесь
оставаться больше…
Мы
остались и прожили около полугода под надзором
бабушки и теток. Новой «власти» мы как-то сразу не подчинились, и жизнь пошла кое-как. У меня были превосходные способности, и, совсем перестав учиться, я схватывал предметы на лету, в классе, на переменах и получал отличные отметки. Свободное время мы
с братьями отдавали бродяжеству: уходя веселой компанией за реку, бродили по горам, покрытым орешником, купались под мельничными шлюзами, делали набеги на баштаны и огороды, а домой возвращались позднею ночью.
Сестрица
с маленьким братцем
остались у
бабушки; отец только проводил нас и на другой же день воротился в Багрово, к своим хозяйственным делам.
Бабушка с тетушками
осталась ночевать в Неклюдове у родных своих племянниц; мой отец прямо
с похорон, не заходя в дом, как его о том ни просили, уехал к нам.
«О чем плакали
бабушка и тетушка?» — спросил я,
оставшись наедине
с матерью.
Видя мать бледною, худою и слабою, я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или
оставался один, или хотя и
с другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх
остаться с дедушкой,
бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним не лежало, овладевали мной, и мое воображение, развитое не по летам, вдруг представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду и прибегал к матери, как безумный, в тоске и страхе.
Агата
осталась в Петербурге.
С помощью денег, полученных ею в запечатанном конверте через человека, который встретил се на улице и скрылся прежде, чем она успела сломать печать, бедная девушка наняла себе уютную каморочку у бабушки-голландки и жила, совершенно пропав для всего света.
Рогнеда Романовна не могла претендовать ни на какое первенство, потому что в ней надо всем преобладало чувство преданности, а Раиса Романовна и Зоя Романовна были особы без речей. Судьба их некоторым образом имела нечто трагическое и общее
с судьбою Тристрама Шанди. Когда они только что появились близнецами на свет, повивальная
бабушка, растерявшись, взяла вместо пеленки пустой мешочек и обтерла им головки новорожденных.
С той же минуты младенцы сделались совершенно глупыми и
остались такими на целую жизнь.
Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил
с бабушкой, расспрашивал, что она выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые — да вдруг и говорит: «А сегодня я было ложу взял в оперу; „Севильского цирюльника“ дают; знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и
остался билет на руках».
Я глубоко благодарен ему за эти слова, а
оставшись глаз на глаз
с бабушкой, говорю ей,
с болью в душе...
Они оба такие же, как были: старший, горбоносый,
с длинными волосами, приятен и, кажется, добрый; младший, Виктор,
остался с тем же лошадиным лицом и в таких же веснушках. Их мать — сестра моей
бабушки — очень сердита и криклива. Старший — женат, жена у него пышная, белая, как пшеничный хлеб, у нее большие глаза, очень темные.
Был мальчик, звали его Филипп. Пошли раз все ребята в школу. Филипп взял шапку и хотел тоже идти. Но мать сказала ему: куда ты, Филипок, собрался? — В школу. — Ты еще мал, не ходи, — и мать оставила его дома. Ребята ушли в школу. Отец еще
с утра уехал в лес, мать ушла на поденную работу.
Остались в избе Филипок да
бабушка на печке. Стало Филипку скучно одному,
бабушка заснула, а он стал искать шапку. Своей не нашел, взял старую, отцовскую и пошел в школу.
Отважный майор предлагал пригласить молодую девушку в гости к
бабушке и обвенчаться
с ней без согласия Степана Михайловича, но Бактеева и Курмышева были уверены, что дедушка мой не отпустит свою сестру одну, а если и отпустит, то очень не скоро, а майору
оставаться долее было нельзя.
Осталась Дуняша в родной избе со старой
бабушкою Маремьяной да
с котом Игнашкой.
Последними
остались на Фениной могилке Нил Поликарпыч,
бабушка Татьяна и Зотушка. Они долго молились и точно боялись уйти
с кладбища, оставив здесь Феню одну.
Зотушка наклонился к руке Фени, и на эту горячую руку посыпались из его глаз крупные слезы… Вот почему он так любил эту барышню Феню и она тоже любила его!.. Вот почему он сердцем слышал сгущавшуюся над ее головой грозу, когда говорил, что ей вместе
с бабушкой Татьяной будут большие слезы… А Феню точно облегчило невольно сделанное признание. Она дольше обыкновенного
осталась в сознании и ласкала своего дядю, как ушибившегося ребенка.
— Дома
осталась, дома… Что-то головой скудается, — ответила
бабушка Татьяна, целуясь
с Феней. — Отец-то дома?
Только одна Нюша
оставалась прежней Нюшей — развей горе веревочкой, — хотя и приставала к
бабушке с разговорами о платьях. Несмотря на размолвки отцов, Нюша и Феня
остались неразлучны по-прежнему и частили одна к другой, благо свободного времени не занимать стать. Эти молодые особы смотрели на совершившееся около них
с своей точки зрения и решительно не понимали поведения стариков, которые расползлись в разные стороны, как окормленные бурой тараканы.
Однако молчаливая, но терзающая скорбь, вероятно, так тяготила и пугала княгиню, что она страшилась мысли
оставаться с нею сам-на-сам:
бабушка берегла свою отвагу, свою душевную бодрость.
Граф, препожаловав
с жалобою графини Антониды на Дон-Кихота, застал
бабушку уже при конце ее работы, которую
оставалось только оформить актуальным порядком, для чего тут перед княгинею и стояли землемер и чиновник. А потому, когда княгине доложили о графе, она велела просить его в кабинет и встретила его словами...
Бабушка и для архиерейского служения не переменила своего места в церкви: она стояла слева за клиросом,
с ней же рядом
оставалась и maman, а сзади, у ее плеча, помещался приехавший на это торжество дядя, князь Яков Львович, бывший тогда уже губернским предводителем. Нас же, маленьких детей, то есть меня
с сестрою Nathalie и братьев Аркадия и Валерия,
бабушка велела вывесть вперед, чтобы мы видели «церемонию».
Бабушка после этого только скорее заспешила разделом, о котором нечего много рассказать: он был сделан
с тем же благородством, как и выдел княжны Анастасии: моему отцу достались Ретяжи, в которых он уже и жил до раздела, дяде Якову Конубрь, а
бабушка оставалась в Протозанове, от которого она хотя и отказывалась, предоставя детям по жребию делить деревни, в которых были господские дома, но и дядя и отец слышать об этом не хотели и просили мать почтить их позволением оставить в ее владении Протозаново, к которому она привыкла.
Шести лет
остался я круглым сиротой и перешел под теплое крыло
бабушки, матери моего отца, жившей
с нами и
с малолетства моего заменявшей мне родную мать.
Лето выдалось сырое и холодное, деревья были мокрые, все в саду глядело неприветливо, уныло, хотелось в самом деле работать. В комнатах, внизу и наверху, слышались незнакомые женские голоса, стучала у
бабушки швейная машина: это спешили
с приданым. Одних шуб за Надей давали шесть, и самая дешевая из них, по словам
бабушки, стоила триста рублей! Суета раздражала Сашу; он сидел у себя в комнате и сердился; но все же его уговорили
остаться, и он дал слово, что уедет первого июля, не раньше.
— Не поместишься
с ним, Надя, — сказала
бабушка, когда прислуга стала укладывать чемоданы. — И охота в такую погоду провожать!
Оставалась бы дома. Ишь ведь дождь какой!
«Лучше в институт, чем
оставаться в неволе у
бабушки или в клетке у Доуровых, — подумала я, — и главное — ведь в институте я не буду разлучена
с Людой».
В воксал мы прибыли
с триумфом. В швейцаре и в лакеях обнаружилась та же почтительность, как и в прислуге отеля. Смотрели они, однако,
с любопытством.
Бабушка сначала велела обнести себя по всем залам; иное похвалила, к другому
осталась совершенно равнодушна; обо всем расспрашивала. Наконец, дошли и до игорных зал. Лакей, стоявший у запертых дверей часовым, как бы пораженный, вдруг отворил двери настежь.
— Значит, не могу. К тому же во всяком случае я не могу брата и сестру оставить, а так как… так как… так как действительно может случиться, что они
останутся, как брошенные, то… если возьмете меня
с малютками,
бабушка, то конечно, к вам поеду и, поверьте, заслужу вам это! — прибавила она
с жаром, — а без детей не могу,
бабушка.
— Я вас очень, очень благодарю,
бабушка, —
с чувством начала Полина, — за убежище, которое вы мне предлагаете. Отчасти вы мое положение угадали. Я вам так признательна, что, поверьте, к вам приду, может быть даже и скоро; а теперь есть причины… важные… и решиться я сейчас, сию минуту, не могу. Если бы вы
остались хоть недели две…
Когда эта жена явилась
с тем, чтобы донести на него, — его ударил паралич,
бабушка сейчас же отдала претендентке свое именьице в Курляндии и
осталась при разбитом и была его ангелом, а потом удивительно воспитала сына Андрея и дочерей — Генриету и Августу, которая была матерью кузины Авроры и жила за Митавой.
Этот рассказ так расположил слушателей к лежавшей во гробе
бабушке, что многие попеременно вставали и подходили, чтобы посмотреть ей в лицо. И как это было уже вечером, когда все сидевшие здесь сторонние люди удалялись, то вскоре
остались только мы вдвоем — я и Лина. Но и нам пора было выйти к баронессе, и я встал и подошел ко гробу старушки
с одной стороны, а Лина —
с другой. Оба мы долго смотрели в тихое лицо усопшей, потом оба разом взглянули друг на друга и оба враз произнесли...
После смерти отца мы
с матушкой
остались не только нищими, но на нас лежала вина разорения моей престарелой бабки и теток, имение которых, заложенное для моего отца, было продано
с молотка вместе
с тою банею, где я так мученически страдал от
бабушки и ее здоровых латышек, голые тела которых так жестоко смущали мою скромность.
Несмертельный Голован был простой человек. Лицо его,
с чрезвычайно крупными чертами, врезалось в моей памяти
с ранних дней и
осталось в ней навсегда. Я его встретил в таком возрасте, когда, говорят, будто бы дети еще не могут получать прочных впечатлений и износить из них воспоминаний на всю жизнь, но, однако, со мною случилось иначе. Случай этот отмечен моею
бабушкою следующим образом...
Лиза. Нет,
бабушка, позвольте! У меня давно в голове поговорить
с кем-нибудь. Они уйдут,
с чужими я говорить не стану, так у меня на сердце и
останется. Я и то все одна сижу да сама
с собой думаю.
Дедушка и
бабушка жили в простой хатке, выстроенной ими специально для себя рядом
с большим домом, так что когда мы приехали туда, то нас, мальчиков, поместили в этом доме, где мы никак не могли уснуть от необыкновенного множества блох, несмотря на то, что дом целыми десятилетиями
оставался пустым.